Неточные совпадения
— Вот, я даже записала два, три его парадокса, например: «Торжество социальной справедливости будет началом духовной
смерти людей». Как тебе нравится? Или: «Начало и конец жизни — в
личности, а так как
личность неповторима, история — не повторяется». Тебе скучно? — вдруг спросила она.
Мы знаем, как природа распоряжается с
личностями: после, прежде, без жертв, на грудах трупов — ей все равно, она продолжает свое или так продолжает, что попало — десятки тысяч лет наносит какой-нибудь коралловый риф, всякую весну покидая
смерти забежавшие ряды. Полипы умирают, не подозревая, что они служили прогрессу рифа.
Я живу в нем, я живу
смертью, минувшим, — так иноки, постригаясь, теряли свою
личность и жили созерцанием былого, исповедью совершившегося, молитвой об усопших, об их светлом воскресении.
— Говорите о финансах, но не говорите о нравственности, я могу принять это за
личность, я вам уже сказал это в комитете. Если же вы будете продолжать, я… я не вызову вас на дуэль (Тьер улыбнулся). Нет, мне мало вашей
смерти, этим ничего не докажешь. Я предложу вам другой бой. Здесь, с этой трибуны, я расскажу всю мою жизнь, факт за фактом, каждый может мне напомнить, если я что-нибудь забуду или пропущу. И потом пусть расскажет свою жизнь мой противник!
«Свободная»
личность у него часовой и работник без выслуги, она несет службу и должна стоять на карауле до смены
смертью, она должна морить в себе все лично-страстное, все внешнее долгу, потому что она — не она, ее смысл, ее сущность вне ее, она — орган справедливости, она предназначена, как дева Мария, носить в мучениях идею и водворить ее на свет для спасения государства.
Но христианство не отрицает трагедии
смерти, оно признает, что человек проходит через разрыв целостной
личности.
Эти учения отрицают трагедию
смерти и не направлены на конкретную целостную
личность.
Вл. Соловьев устанавливает противоположность между перспективой вечной жизни для
личности и перспективой родовой, в которой рождение новой жизни ведет к
смерти предшествующих поколений.
«Не смей веровать в бога, не смей иметь собственности, не смей иметь
личности, fraternité ou la mort, [братство или
смерть (фр.).] два миллиона голов!» По делам их вы узнаете их — это сказано!
У Герцена была такая же привычка прохаживаться насчет Тургенева, как у другого его приятеля, Григоровича, который и до
смерти, и после
смерти Тургенева был неистощим в анекдотах и юмористических определениях натуры и характера Ивана Сергеевича. Но с Григоровичем можно было и до
смерти сохранять внешнее приятельство, а с такой
личностью, как Герцен, принципиальнаярознь должна была рано или поздно всплыть наверх, что и случилось.
Кто бы подумал тогда, глядя на этого бойкого и крепкого гимназиста, что он кончит душевной болезнью после
смерти отца, и в такой длительной форме полного распадения
личности?
Это христианское освобождение человеческой
личности от естества привело к временной
смерти великого Пана, к механизации природы, к изгнанию пугающих духов природы.
Достоинство человека — в его жизни, а не в
смерти, в соединении духа с плотью, а не в отделении духа от плоти, в соединении индивидуальной судьбы
личности с исторической судьбой мира, а не в отделении личной судьбы от мировой.
Гнет позитивизма и теории социальной среды, давящий кошмар необходимости, бессмысленное подчинение
личности целям рода, насилие и надругательство над вечными упованиями индивидуальности во имя фикции блага грядущих поколений, суетная жажда устроения общей жизни перед лицом
смерти и тления каждого человека, всего человечества и всего мира, вера в возможность окончательного социального устроения человечества и в верховное могущество науки — все это было ложным, давящим живое человеческое лицо объективизмом, рабством у природного порядка, ложным универсализмом.
В этом случае
смерть замечается в своем трагизме и
личность сознает себя, но она не имеет духовных сил бороться со
смертью и победить ее.
Нечувствительность к
смерти, забвение о
смерти, свойственные этике XIX и XX веков, означают нечувствительность к
личности и ее вечной судьбе.
Но победа рождения над
смертью не хочет знать
личности, ее судьбы и ее упований, она знает лишь жизнь рода.
Неверность же идеалистического учения о бессмертии в том, что это духовное, идеальное, ценностное начало не образует
личности на вечность, не преображает всех сил человека для вечности, а отделяется от человека, отвлекается в идеальное небо, образует безличный и бесчеловечный дух и предает человека, человеческую
личность тлению и
смерти.
Трагедию
смерти можно сознать лишь при остром сознании
личности.
И если они и трактуют о проблеме бессмертия, то без углубления проблемы самой
смерти и преимущественно в связи с нравственной ответственностью человека, с наградами и наказаниями и в лучшем случае с потребностью завершения бесконечных стремлений человеческой
личности.
Идеализм, как он выразился в германской метафизике, не знает
личности, признает ее лишь функцией мирового духа и идеи и потому совсем не восприимчив в трагедии
смерти.
Нельзя пассивно, в тоске, ужасе и страхе ждать наступления конца и
смерти человеческой
личности и мира.
Розановская победа над
смертью через рождение возможна лишь при нечувствительности к человеческой
личности и ее вечной судьбе.
Но трагическая проблема
смерти есть проблема
личности, а не рода, и она переживается со всей остротой, когда
личность переживает себя и сознает себя подлинным бытием и носителем жизни.
Непереносима
смерть целостной
личности, в которой дано единство всех человеческих сил и возможностей.
Неодухотворенная, неосмысленная и непросветленная любовь родителей к детям, даже любовь к друзьям, к близким может нести с собой разрушение
личности и жизни, может сеять семя
смерти.
Трагедия
смерти ощутима лишь потому, что
личность переживается как бессмертная и вечная.
Глубока и трагична
смерть лишь для
личности и с точки зрения
личности.
Победа не только над страхом
смерти, но и над самой
смертью есть реализация
личности.
Победа над страхом
смерти есть победа духовной
личности над биологическим индивидуумом.
Это была иллюзия, хотя и имеющая связь с глубокой темой H. Федоров хотел победить
смерть, обратить время, изменить прошлое путем «общего дела» активного воскрешения Это была великая и христианская идея, но она не была достаточно связана с проблемой
личности и свободы, с проблемой победы сознания над объективацией.
Но отношение к
смерти двойственно, оно имеет и положительный смысл для
личности.
Смерть не есть прекращение внутреннего существования
личности, а прекращение существования мира, другого для
личности, к которому она выходила в своем пути.
Смерть трагична именно для
личности, для всего безличного этой трагедии не существует Все смертное, естественно, должно умереть.
Это связано с тайной
личности, с глубоким различием женской и мужской природы, с несоответствием между начальным восхищением любви и её реализацией в обыденной жизни, с её таинственной связью со
смертью.
Обыкновенные учения о бессмертии души, защищаемые спиритуалистической метафизикой, совсем не понимают трагедии
смерти, не видят самой проблемы
смерти Бессмертие может быть лишь целостным, лишь бессмертием целостной
личности, в которой дух овладевает душевным и телесным составом человека.
Личность не может быть превращена в вещь, и это превращение человека в вещь, которое мы называем
смертью, не может быть распространено на
личность.
Выход
личности к полноте вечности предполагает
смерть, катастрофу, прыжок через бездну.
Смерть есть переживание разрыва в судьбе
личности, прекращение сообщений с миром.
И
смерть для
личности есть величайший парадокс в её судьбе.
Личность не может победить
смерть и завоевать вечность на почве родовой связи.
В жизни рода предопределена смена рождения и
смерти, распадение
личности в плохой множественности.
Освобождение
личности от сексуального акта есть освобождение от рода, разрыв связи рода человеческого во имя иной связи, по духу… выход из дурной бесконечности рождения и
смерти.
Смерть — это освобождение от односторонности
личности.
От этого-то, повидимому, и зависит выражение мира и успокоения на лице у большинства покойников. Покойна и легка обыкновенно
смерть каждого доброго человека; но умереть с готовностью, охотно, радостно умереть — вот преимущество отрекшегося от себя, того, кто отказывается от воли к жизни, отрицает ее. Ибо лишь такой человек хочет умереть действительно, а не повидимому, и, следовательно, не нуждается и не требует дальнейшего существования своей
личности.
Только тогда и радостно умирать, когда устанешь от своей отделенности от мира, когда почувствуешь весь ужас отделенности и радость если не соединения со всем, то хотя бы выхода из тюрьмы здешней отделенности, где только изредка общаешься с людьми перелетающими искрами любви. Так хочется сказать: — Довольно этой клетки. Дай другого, более свойственного моей душе, отношения к миру. — И я знаю, что
смерть даст мне его. А меня в виде утешения уверяют, что и там я буду
личностью.
Можно даже сказать, что при более рациональном устроении социальной жизни усилится трагическое в жизни, трагический конфликт
личности и общества,
личности и космоса,
личности и
смерти, времени и вечности, все проблематическое еще усилится.
Довольно мне знать, что если всё то, чем я живу, сложилось из жизни живших прежде меня и давно умерших людей и что поэтому всякий человек, исполнявший закон жизни, подчинивший свою животную
личность разуму и проявивший силу любви, жил и живет после исчезновения своего плотского существования в других людях, — чтобы нелепое и ужасное суеверие
смерти уже никогда более не мучило меня.
Волей-неволей человек должен признать, что жизнь его не ограничивается его
личностью от рождения и до
смерти и что цель, сознаваемая им, есть цель достижимая и что в стремлении к ней — в сознании большей и большей своей греховности и в большем и большем осуществлении всей истины в своей жизни и в жизни мира и состоит и состояло и всегда будет состоять дело его жизни, неотделимой от жизни всего мира.
Если же человек увидал, что другие
личности — такие же, как и он, что страдания угрожают ему, что существование его есть медленная
смерть: если его разумное сознание стало разлагать существование его
личности, он уже не может ставить свою жизнь в этой разлагающейся
личности, а неизбежно должен полагать ее в той новой жизни, которая открывается ему. И опять нет противоречия, как нет противоречия в зерне, пустившем уже росток и потому разлагающемся.